В стерильно белый, сияющий (так и тянет сказать — горний) мир, который выстраивал Анатолий Васильев, ворвался весь сотворенный «из сора», родовой памяти, «не ведающий стыда» спектакль Дмитрия Крымова с громоздким названием «Опус №7. Родословная. Опус №8. Шостакович"
С помощью досок, жести, бесформенных фраков, детских ботинок, ведер с краской, рентгеновских снимков Крымов и его соавторы рисуют свои трагические картинки. «Родословная» отталкивается от ветхозаветного мифа, от «Авраам родил Исаака», по-свойски присваивает себе, одомашнивает этот миф («Дядю Исака я более-менее помню, он был военный тогда…») и опрокидывает миф библейский в миф ХХ века, века Холокоста.
Из грубо сколоченного картона Дмитрий Крымов складывает свою Стену плача. Светловолосый паренек (Максим Маминов) поет иудейскую литургию. Соавторы Крымова — художники и музыканты, свободные от всех «условностей» драматического театра. Вот они выплескивают черную краску на картон, быстро клеют пейсы и кипы, и перед нами расплываются очертания согбенных спин в лапсердаках. Расплываются — и бледнеют, исчезая. Висящие на гвоздиках старые пальто ушедших предков «прорастают» живыми руками, хватают живущих, не дают опомниться, вовлекают в свой хоровод. Восстанавливают «дней связующую нить».
С грохотом выезжает из этой стены коляска с детскими ботинками, и люди читают метки «Лева… Додик…» Дмитрий Крымов не боится долго смаковать один образ, вопреки быстрому «клиповому» театральному мышлению. Не боится расхожих образов вроде груды детских ботинок — так в обгоревшем бесланском спортзале люди искали хоть что-нибудь, что осталось от их детей. Целых четыре года прошло — слишком много для нашей короткой памяти.
Вторая часть — «Шостакович» — сильна, как детский первозданный ужас. В нем солирует огромная четырехметровая грудастая кукла Родина-мать и маленький пугливый заморыш Шостакович (Анна Синякина, сыгравшая мальчика в крымовской «Корове», сопрано-воробышек, доросшая до настоящей трагической эксцентрики). Малыш не виноват, что музыка хлещет у него горлом, как кровь у чахоточника. И властная Мамаша поначалу готова снисходительно терпеть художества своего младшенького.
Но долго терпеть она не в состоянии, рука тянется к нагану, как у Геббельса при слове «культура». Портреты Ахматовой, Мейерхольда, Маяковского и других лучших людей России слетаются под вальс Шостаковича, точно бабочки на свет, и становятся прекрасной мишенью для Матери. Только паля по Шостаковичу, Родина промазывает. Соблазнительно покачивая безразмерным телом, двигаясь удивительно легко, точно танцуя, она гоняет по залу обезумевшего от животного ужаса гения. Выстрел — осечка, другой — осечка. Но и этого «мотылька» она все же получит, буквально насадив его на булавку гигантского ордена Ленина. От материнского «благодеяния» он больше не сможет разогнуться до конца. Совсем скоро живого гения заменит безвольная тряпичная кукла, которую могучая и обильная Родина окончательно удавит на своей материнской груди.
Звуковой фон «Шостаковича» — его пронзительная, ерническая, нежная, задыхающаяся музыка и записи «покаянных» речей: «партия права, она все знает». Репродуктор в его каморке прикручен слишком высоко. Слушать свой дрожащий голос — китайская пытка, и Шостакович карабкается по каким-то проводам, люстрам, и своему Черному человеку (Маминов), парящему под потолком, чтобы выдрать шнур из розетки — восходит на свою Голгофу. Дипломированные оперные певцы выполняет сложнейший цирковой трюк.
Апофеозом же крымовского «Опуса» становится нашествие жестяных, грохочущих, безголосых роялей под знаменитую тему фашистского нашествия из Ленинградской симфонии — точно сама музыка взбунтовалась против «естественного» хода вещей. В эпоху, когда многие карты выложены, документы опубликованы, идолы свергнуты и возведены на пьедесталы вновь, а чувство трагического притупилось, Дмитрий Крымов просто заставил заново пережить «минуты роковые». Спектакль состоится 12, 14, 15, 28 ноября.
